Казачество Москвы Отечество. Вера. Служение.

Тяжелые колосья пшеницы

Тяжелые колосья пшеницы

Дмитрий Медведев: «…Память о национальных трагедиях так же священна, как память о победах»

 От администрации сайта: В этом году 95 лет со дня подписания документа о необходимости полного уничтожения казачества. Предлагаем вам ещё один материал на эту тему. В нём говорится о казачьей станице Азовской Северского района Краснодарского края. В начале февраля мы опубликуем статью о современной ситуации с казачеством в этом районе. 

Послереволюционный террор
 
К осени 1921 года на Кубани уже отгремели основные события гражданской войны. В леса и за пределы страны ушли сравнительно немногие казаки.
 
Невыразимо трудно было покидать родные места, хотя советская власть успела уже вполне ясно показать свое непримиримо враждебное отношение к казачеству. Большевиков совершенно не устраивало свободолюбие казаков, их приверженность к принципам равенства внутри казацких обществ.
 
Вот директива новой власти о казачестве от января 1919 года: «Провести массовый террор против богатых казаков, истребив их поголовно. Провести беспощадный массовый террор ко всем вообще казакам, принимавшим какое-либо прямое или косвенное участие в борьбе с советской властью».
 
А ведь косвенно так или иначе против коренной ломки вековых традиций их жизни были почти все казаки.
 
А вот как отозвалась упомянутая директива в одной из сотен пострадавших станиц Кубани - нашей родной Азовской.
 
Сорок с лишним расстреляли
 
Осенью 1921 года в нее со стороны станицы Крепостной нагрянул один из отрядов, так называемых частей особого назначения (ЧОН), под номером 119. Одной из главных задач чоновцев было как раз окончательное «усмирение» казачества.
 
Благодаря краеведу Алексею Михайловичу Кистереву, ныне покойному, сохранились свидетельства очевидцев «работы» чоновцев.
 
Вот рассказ азовчанина Петра Филипповича Чайки: «Ночью я услышал на нашей улице шум, вышел во двор и увидел три группы станичников, которых под конвоем конных красноармейцев вели в сторону Северской. За ними ехала подвода с ездовым Николаем Омельченко. На ней лежали лопаты. Скоро послышались винтовочные выстрелы. Когда подвода проехала назад к исполкому, я побежал за станицу, откуда донеслись выстрелы, и увидел бугор свежей земли. Когда бежал, наткнулся на одежды расстрелянных. Они ее побросали, чтобы родственники узнали, где их загубили. На рассвете туда прибежали люди и страшно ревели. Никто же не думал, что всех сорок с лишним арестованных, которых держали под охраной в сарае, расстреляют. Люди стали голыми руками раскапывать бугор, но прискакали конные и всех разогнали».
 
На другой день местная власть разрешила огородить братскую могилу (а как ее еще назвать?) и поставить крест. Но через неделю, скорее всего, по настоянию чоновцев забор и крест убрали, а бугор разровняли.
 
Осталось свидетельство, что в следующие годы на хлебных полях, в том месте, где находилась могила, пшеница вырастала высокая, с тяжелыми колосьями, которые под ветром пригибались ближе к земле. Не иначе, это сама Природа укоряла нас, людей, за жестокость друг к другу и говорила нам, что, если не образумимся, то все там будем.
 
Ужас остался на всю жизнь
 
Автору очерка удалось поговорить со старейшими станичниками Азовской, которым в 1921 году было не больше 10 лет и большинства из которых сегодня уже нет с нами. Так Вера Игнатьевна Алефирова рассказала: «Я сидела утром на печке деда Мироненко и видела сверху, как прибежала с места расстрела моя бабушка с дочерьми. Они были все в грязи и сильно побитые нагайками. Расстрелянный у той ямы дедушка работал в правлении писарем».
 
Никто не ожидал такого прямого и кровавого насилия, и люди восприняли происходящее как нечто непонятное, ужасное, и ужас этот остался у них на всю жизнь. А именно этого и добивались товарищи большевики.
 
Когда автор очерка вместе со станичным атаманом Дмитрием Ивановичем Франченко пытались узнать у самых пожилых станичников, где конкретно находится та яма-могила, многие с нами разговаривали неохотно, настороженно и бесполезно было их убеждать, что, мол, сейчас наступили другие времена.
 
А между тем, еще в тридцатых годах в День поминовения усопших (Родительский день) власти на подходах к той братской могиле организовывали кордон, чтобы никто не мог прийти к ней и «справить» вековой обряд.
 
Старушка Анна Титовна Мельник рассказала: «Когда бандиты (именно так она назвала чоновцев) пришли за казаком Емец, то собаки их не пустили, и хозяин успел убежать. Тогда они увели его дочку Прасковью и сына Степана. Девушка была очень красивая, и один бандит попросил командира не убивать ее, а отдать ему в жены. Но тот не позволил, да еще пригрозил и просящего расстрелять. Мать Прасковьи и Степана часто ходила к могиле. Я один раз слышала, как она там сильно кричала. Потом она сошла с ума и вскоре умерла».
 
Анна Титовна не слишком ошиблась, назвав отряд чоновцев за номером 119 бандитами. Но то был бандитизм особого рода и самый страшный, когда он организуется самим государством.
 
Если заглянуть в историю, то тому примеров множество. Так, например, кочевые народы обычно вырезали земледельческие племена, оставляя для рабства только детей и молодых женщин. И, разумеется, у них, как и у большевиков, были свои, выгодные для них, но тем не менее людоедские оправдания.
 
Хочется сказать молодым: цените время, в котором живете. Сейчас мы говорим об отдельных террористах, а тогда само государство осуществляло против своих граждан беспощадный террор.
 
Когда мы разговаривали со старушкой Верой Филипповной Слезкой, она вдруг спросила Дмитрия Ивановича:
 
-А ты, Дима, знаешь, что тогда расстреляли и твоего деда по матери Василия Сербу?
 
-Не... знаю, - удивленно протянул атаман, а потом повернулся ко мне и сказал, - вот дывысь, 70 лет живу через две хаты со своей родной теткой, и вона мне ни разу не сказала про деда Сербу. Вот как люди боялись!
 
А старушка задумчиво и тихо проговорила:
 
-Я не знаю, за что воны тоди губили людей. Дед Серба не был дюже богат. Разе что хата у него была пид жилизом. Василия забрали, когда он приехал на конях с поля и сел вечерять.
 
Поиски братской могилы
 
О местонахождении могилы сорока трех станичников, в числе которых был и священник местной церкви отец Илья, нам удалось узнать только то, что она находится либо на самой территории свинофермы, либо рядом с ней. Это обстоятельство еще более увеличивало желание найти останки расстрелянных и перезахоронить их на станичном кладбище.
 
Девяностотрехлетний старец Григорий Павлович Сметана, внук расстрелянного атамана Азовского куреня Трофима Максимовича Сметаны, в отличие от многих охотно рассказал все, что помнил о тех трагических событиях, огненным клином врезавшихся в его детский мозг: «На второй день после казни мать мне сказала: «Сходи, сынок, к деду - он очень любил тебя. Ты у него при случае с колен не слазил. Я пошел к могиле и долго там плакал... Бугор мне как раз по шейку был...»
 
Когда мы привезли старика на берег Убинки напротив свинофермы, он долго молча смотрел то на ее корпуса, то на огороженный выгон для свиней, то на недалекий лес, потом сказал с перерывами: «Все так изменилось... свинофермы не было... речка ушла к горам».
 
Мы медленно шли вдоль ограды, Григорий Павлович часто останавливался, чтобы передохнуть и несколько раз повторил: «Где-то здесь она». Потом сказал: «Я, когда проезжал мимо нее на конях или на быках, то всегда останавливался и подходил к ней, а сейчас, сынки, не могу точно указать то место». Глаза старца увлажнились, опираясь на палку, он низко нагнул голову.
 
А мне подумалось: «Если нам удастся найти останки станичников, то первый ком земли на крышки гробов при перезахоронении бросит внук погибшего атамана, который теперь, наверное, лет на двадцать пять старше своего деда. И тогда восстановится разорванная связь времен».
 
Жертвы террора. Стефан Давыдович
и Марфа Дмитриевна,
муж и жена Зотовы
А вот что рассказала Анастасия Яковлевна Логачева, 1913 года рождения: «Наш сосед мальчик Паша Бабенко, у которого расстреляли отца, водил меня и других девочек на ту яму. Возле нее валялось много всяких тряпок, а само место было сильно потоптано коньми, как будто на нем месили саман. Лет 10 тому назад я была в тех местах, но ничего там не узнала».
 
Василий Иванович Михальченко, ветеринар Азовской, повел нас на северную окраину территории свинофермы, что еще больше расширяло район поисков. А пока ходили, он рассказал, что слышал от своих родителей и других старших земляков: «От отряда Черноброва (фамилия командира) тогда, кроме Емеца, сбежал еще казак Дубовой. В его хате каратели нашли престарелую мать, которая сама уже не вставала с кровати. Хату подожгли вместе с ней».
 
Я невольно посмотрел на горы: наверное, беглец видел с них, как горела его хата, и понимал, что мать осталась в ней. И вот какие мысли роились у меня в голове: «Прирожденные воины казаки могли бы дать чоновцам достойный отпор, но они понимали, что придет подкрепление, и тогда без пощады будет уничтожена вся станица».
 
И такие случаи на Кубани в тот год были. В мемуарной литературе сохранились свидетельства, что в некоторых станицах после карательных рейдов отрядов ЧОНа в живых остались только те, кто успел убежать или хорошо спрятаться.
 
Кресты в память о погибших
 
Слишком бы много места занял рассказ, как мы пытались найти ту братскую могилу. Скажу только, что благодаря авторитегу атамана Франченко удалось на несколько дней заполучить трактор с ковшом. Нам искренне и бескорыстно помогал тогдашний заведующий свинофермой Алексей Владимирович Подобный.
 
Но территория поисков была слишком большой. Обращались через газеты и к состоятельным землякам за помощью, но безрезультатно. Уже умершему глубокому старцу Григорию Павловичу Сметане не пришлось бросить на гроб деда ком земли.
 
И вот что еще хочется сказать. Если сравнить фамилии из расстрельного списка с теми, что выбиты на камне у ног памятника советскому воину в станичном сквере, то они одни и те же: Чайки, Кочубеи, Мироненки, Бабенки, Сметаны, Горкуны, Кобыляцкие, Конюхи, Волковы, Ерезы, Мельники, Соколовские, Ярошенки и так далее.
 
В той яме лежат останки многих молодых казаков, которые с честью могли бы защищать Родину от врагов.
 
По всей Кубани вдоль дорог на околицах станиц, как и в нашей Азовской, стоят большие кресты. Проезжающие на автомобилях гости нашего края с любопытством и недоумением смотрят на них и некоторые при случае спрашивают, что они означают. Если спросят вас, не уклоняйтесь от ответа.
 
А вот какие строки, словно предвидя будущее, еще в позапрошлом веке написал казак-пластун Иван Диомидович Попка в своей замечательной книге «Черноморские казаки»:
 
И один остался зритель
 
Сих кипевших бранью мест:
 
Всех решитель браней - крест.
 
Вадим БУЛЫГИН.
Источник: http://sevzori.ru/
23 Января 2014 926 0

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.